В 1910 г. империалистическая эпоха, казалось, достигла своего апогея; архитектура, во всяком случае, потеряла с того времени многое от своей первоначальной энергии, которой она была обязана успехом Чикагской всемирной выставки. Возможно - и на это указал уже Генри Адаме, - что темп современной жизни, понимая под этим и темп изменений, настолько ускорился, что процессы, требовавшие для своего завершения до введения динамо столетий, теперь требуют едва лишь десятилетий.

Эпоха машин.

Здесь, где речь идет о событиях и постройках, которые нам так близки, почти невозможно правильно оценить их относительное значение; все, что я могу сделать в этой главе,- это попробовать обнаружить некоторые наиболее важные связи, которые, по моему мнению, дают определенную окраску структуре нашей архитектуры. Можно без дальнейших затруднений определить, почему империалистический стиль не на всякое явление нашей архитектуры наложил свою печать: эклектизм не только сохранил свою силу, но поприще его расширилось, так как американский архитектор постепенно все больше и больше ознакомлялся с подлинным произведением европейского и азиатского искусства вне пределов классического. Таким образом, барочная архитектура Испании, нашедшая благодатную почву в Мексике, и церковная архитектура Византии и Сирии могли придать новую прелесть нашему пестрому маскарадному гардеробу. Первая принесла нам новые учения о краске и орнаменте, которые так успешно применил на выставке Пасифик-Панама Бертрам Гудхью и которые получили расцвет в строительстве южных загородных домов и садов. Архитектор научается под их влиянием ценить важность массы и контура,- самое существенное в монолитном архитектурном стиле.

Но если отвлечься от этих соображений, то нужно констатировать, что империалистический режим не выдержал своей собственной тяжести. Расходы, связанные с приложением новых улиц, с их расширением в прекрасные перспективы, коротко говоря, с созданием новой монументальности, должны были идти во вред собственно архитектуре: между ее планами и подлинными интересами коммерческого мира зияет та же несоразмерность, которая часто имеет место между рекламным проектом и фактической организацией данной отрасли промышленности. В сфере строительства современного города господствующее положение приобрел инженер, практический взгляд которого никогда не упускает из виду доходности предприятия, для которого люди существуют лишь как вес, груз, сила и как единица измерения и который не уделяет никакого внимания естественным требованиям их человеческой сущности.

В этом фактически и лежит большое противоречие нашей американской архитектуры. В наших загородных домах мы часто достигаем великолепного стиля Форестхайля и Бронксвиля; в наших общественных зданиях мы стремимся приблизиться к силе и оригинальности государственного Капитолия Гудхыо в Небраске; никогда еще индивидуальные достижения американской архитектуры не были так обильны, так многообразны. В нашей архитектуре, лежащей за пределами коммерческой системы, т. е. в строительстве загородных домов для зажиточных людей, в строительстве научных зданий, церквей и городских учреждений, мы создали хорошую традицию хорошей постройки и выдержанного плана. К сожалению, влиянию архитектора не давали большого простора. Силы, вызывающие к жизни большинство наших зданий, лежат вне сферы этого влияния. Вследствие внедрения машины во всю нашу жизнь, архитектуре было отведено весьма скромное место и если ей даже и удавалось пускать корни в какой ни будь незаметной щели, то только для того, чтобы при малейшей надежде на выгодное дело они безжалостно вырывались.

Счетчик